31 июля — на этот день великий князь московский назначил первоначальный срок сбора в Коломне;
15 августа — «всем людем быти на Коломну», по второму, дополнительному, приказу Дмитрия Ивановича, также не осуществлённому;
18 августа — встреча с игуменом Сергием;
28 августа — «и приде князь велики на Коломну в суботу».
Последней дате доверять никак нельзя. Во-первых, потому, что 28-е названо субботой, а в 1380 году на это число на самом деле приходился четверг. Составитель Никоновской летописи, взявший число без проверки из «Сказания», кажется, и сам не вполне был уверен в его истинности и потому «постеснялся» назвать день выхода ополчения из Москвы, который, по «Сказанию», приходился на 27 августа (!), «на паметь святого Пимена Отходника». За одни сутки конно-пешее войско, обременённое обозами, никак не могло покрыть расстояние от Москвы до Коломны, составляющее 115 километров. По меньшей мере, для этого понадобилось бы двое, двое с половиной суток. Столь позднюю дату прихода в Коломну нельзя принять и потому, что, как мы помним, Дмитрий знал о намерениях Мамая встретиться с Ягайлом и Олегом у Оки 1 сентября и потому прилагал все усилия, чтобы оказаться на месте предполагаемой встречи «союзников» на несколько дней раньше.
Именно поэтому наиболее достоверной вехой, помогающей преодолеть путаницу в промежуточных сроках похода, становится для нас указание «Летописной повести» о том, что русские полки «начаша возитися за Оку за неделю до Семеня дни», то есть 25 августа.
Итак, если исходить из того, что
18 августа Дмитрий Иванович провёл на Маковце у игумена Сергия, то в Москву он возвратился лишь
19 августа, и поход мог начаться не раньше утра.
20 августа. На третий день,
22 августа, войска прибыли в Коломну. Ранним утром
23 августа состоялось уряжение воевод на Девичьем поле, после чего сразу же вышли в направлении усть-Лопасни и на третий день,
25 августа, достигли места переправы.
26 августа Дмитрий перевозился через Оку со своим двором.
Далее сроки, названные в «Летописной повести» и в «Сказании», совпадают.
Состав и численность русского войска. По этому вопросу и в источниках, и в позднейшей литературе также накопилось немало разногласящих друг с другом данных. Установить истину тут особенно сложно. Известно, что по разным причинам — уважительным и неуважительным — далеко не все русские княжества и города участвовали в битве. Известно и другое: по прошествии десятилетий и даже веков память о «неучастии» не переставала беспокоить потомков тех, кто почему-либо уклонился от участия в походе и битве. И наоборот, причастность к великому деянию становилась предметом родовой, городской и областнической гордости. Многие родословные книги русских служилых людей выводили своих родоначальников именно из числа витязей Куликова поля; можно сказать, что целая дубрава генеалогических древ выросла из его почвы.
Исследователь древнерусской генеалогической письменности академик С. Б. Веселовский обнаружил сомнительность некоторых из этих родословных; чаемое в них выдавалось за действительное. Что ж, понятно и извинительно это желание «прибавить» тех или иных людей, а то и целые княжеские и городские полки к числу воинов, защищавших честь своей земли 8 сентября 1380 года. В. Н. Татищев в «Истории Российской», невольно поддавшись этому соблазну, ввёл в ряды русских ратников суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича и целый новгородский полк.
Но в старинной песне не зря, кажется, пелось:
В великом НовгородеСтоят мужи новгородския,У святыя Софеи на площади,Бьют вече великое,Говорят мужи таково слово:Уж нам не поспеть на пособьК великому князю Димитрию…
Известно, что новгородские летописцы также ни слова не говорят об участии в битве своих земляков. Но они же сообщают сведения, проливающие свет на причину неявки новгородской рати. К весне 1380 года Дмитрий Иванович должен был уже знать огорчительную весть об очередном политическом своевольстве волховского правительства: Ягайло, который пообещал Новгороду защиту, посадил своих наместников в новгородские порубежные пригороды. В марте прибыло из Новгорода в Москву большое посольство — мириться с обиженным великим князем. Но и от своих обязательств перед Литвой вечевики не спешили отказаться. Тогда, в марте, кто же знал, как развернутся события к началу осени? А знать бы, так и Москве стоило тогда с послами говорить пожёстче.
Что же касается князя Дмитрия Константиновича, то, как уже упоминалось, один из полков, суздальский, он всё же прислал в подмогу зятю. Не исключена возможность, что по взаимной договорённости Дмитрию-Фоме поручалось с остальными его воинами назирать нижегородский отрезок окского рубежа на случай, если бы Мамай вздумал нанести отвлекающий удар по восточным пределам Междуречья.
Но если уговора не было и Константиновичи с сыновьями просто-напросто не захотели в полную силу поддержать московского родича? Увы, и такого допущения нельзя исключать полностью. Не назревала ли подспудно уже теперь та остуда в отношениях между Москвой и Нижним, которая выявится немного позже, во время нашествия Тохтамыша?
В ослепительном зареве Куликовской победы многие грустные политические обстоятельства, предшествовавшие и сопутствовавшие ей, стали для потомков почти неразличимы.
Тем более заслуживает внимания упорство наших историков, которые, начиная с Карамзина, настойчиво отказывались от «украшенных» представлений о битве и много раз трезво перепроверяли состав её подлинных участников, ставя под сомнение явно легендарные имена и полки. Так, в числе вымышленных участников сражения оказались князья Стефан Новосельский, Дмитрий Ростовский, Лев Курбский, Андрей Кемский, Глеб Каргопольский и Цыдонский, существование которых не подтверждается ни летописями, ни другими документами той эпохи.
B. С. Борзаковский в своей «Истории Тверского княжества» останавливается на сообщении Никоновской летописи о том, что в битве якобы участвовали князья Василий Михайлович Кашинский и Иван Всеволодович Холмский, племянники Михаила Александровича Тверского. Участия «Кашинского и Холмского полков нельзя совершенно отвергать, — осторожно пишет историк, — хотя нельзя на нём и категорически настаивать». Говоря далее о поведении самого великого князя тверского, Борзаковский объясняет отсутствие Михаила Александровича на Куликовом поле его пожилым возрастом (48 лет). Вряд ли этот довод убедителен — на зов Москвы откликнулись князья и постарше. Михаилу же Тверскому и после 1380 года энергии было — мы ещё увидим — не занимать. Но, как и прежде, он искал ей применения на пути, ведущем в тупик.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
